Летенков Э. Его звали королем репортажа // Нева. – 1986. - №5. - С. 187-191.
http://www.booksite.ru/guilyai/reportage/11.htm
В семнадцать Владимир Алексеевич Гиляровский убежал из родительского дома на Волгу. Десять лет длились скитания — он искал себя, свое место в жизни. За это время был и бурлаком, и крючником на волжских пристанях, и табунщиком, и артистом, и рабочим на заводе свинцовых белил, и добровольцем на русско-турецкой войне... Это стремление везде побывать, узнать обо всем из первых рук — черта прирожденного репортера.
Неординарная жизнь — благодатная почва для разнообразных домыслов и легенд. Они стали рождаться еще при жизни Гиляровского и продолжают возникать после его смерти. Чем их больше, тем труднее представить, каким же в действительности он был, по его собственному признанию, полвека с гордостью носивший звание репортера, труднее понять, что вело его долгие годы по нелегкой журналистской стезе.
Лучше всего об этом могут рассказать сами газеты и журналы, где работал В. А. Гиляровский. Вот они перед нами, подшивки столетней давности — частица уникального собрания русской периодики, хранящегося в Библиотеке Академии наук: «Будильник», «Осколки», «Москва», «Развлечение», «Московский листок», «Русская газета», «Русский курьер». Во всех этих изданиях печатался Гиляровский. Часто по несколько материалов в одном номере или одновременно в двух-трех изданиях, порой не всегда дружелюбно настроенных друг к другу. Журналистская этика той поры допускала это: соперничали редакторы-издатели, журналисты же большинства изданий были добрыми знакомыми, и, встречаясь по вечерам в портерных, играли в карты, поднимали здравицы, подшучивали друг над другом и издевались над своими шефами. В одной газете среди настоящих объявлений и реклам напечатано: «В редакции „Русских Ведомостей" от 12 часов утра до 3 часов дня показывается огромного роста закройщик с необыкновенными ножницами, выкраивающий из разных газет куцые заметки забористого содержания...».
Когда в «Будильнике» появилось первое стихотворение Гиляровского, он и хотел, и стеснялся тотчас выйти на улицу. Казалось, теперь его знает вся Москва, каждый встречный будет с ним раскланиваться. Сидя дома, рассматривал журнал и не замечал, что номера страниц перепутаны, что напечатано еще что-то, кроме его стихотворения о Волге. Нюхал типографскую краску и не мог припомнить запаха слаще...
Репортерствовать Гиляровского учил Николай Иванович Пастухов — редактор-издатель «Московского листка» — газеты, которая «читалась и в гостиных, и в кабинетах, и в трактирах, и на рынках, и в многочисленных торговых рядах и линиях». Не только читалась, но и... курилась. Привлекая подписчиков, Пастухов заказывал специальную бумагу для газеты, «чтобы она годилась на курево». Но Гиляровский мечтал стать поэтом, а для Пастухова стихи были всего лишь графическим украшением газетной полосы. «Стихи всякий написать может». Пастухов и сам их писал, когда еще служил в трактире. В 1862 году в Москве выпустил книгу: «Стихотворения из питейного быта и комедия „Питейная контора", сочинение Николая Пастухова». Ценил он репортаж потому, что «весь интерес газеты строил на быстроте сообщений... образности и яркости изложения». Его листок «заинтересовал Москву обилием и подробным описанием множества городских происшествий, как бы чудом на другой день попадавших на страницы газеты».
Ни одно издание не могло обойтись без оперативной информации, но относились к ней по-разному и чаще всего пренебрежительно. Это была газетная литература низшего сорта. Один из тогдашних журналистов вспоминал, что в помещении «Биржевых ведомостей» хроникеры занимали второй этаж, а редакция — третий. Однажды на дверях появилась вывеска: «Хроникерам вход в редакцию воспрещается!». Так хотели отделить «чистых от нечистых».
В редакциях шла унизительная торговля за строки-:
— Труп замерзшего?!
— Строки четыре.
— Покушение на убийство?!
— Десять строк.
— Убийство?!
— Двадцать пять...
Репортажи оценивались по такой примерно таксе: драка с убийством — 2 рубля 25 копеек, рана простая — 75 копеек, обваренный кипятком — 45 копеек...
Пастухов любил репортеров, «не жалел им на расходы, причем всегда давал деньги сам лично», подчеркивая этим благорасположение.
Посылая куда-нибудь корреспондента, он наставлял:
— Разнюхай там, о чем молчат!
Гиляровского Пастухов выделял из числа остальных и занимался с ним особо. Целыми днями он посвящал своего ученика в тайны ремесла, раскрывал перед ним «интимную жизнь города, которую знал в подробностях, вызывавших искреннее удивление». Рассказывал и о своей работе. Науку быть репортером в нем самом «закрепляли» его будущие читатели: «Меня, брат, бивали, когда пронюхивали, что я репортер. Гляди в оба!».
Добрый по натуре, хотя и хитрый, как кабатчик, Пастухов был строг и жесток в газетной работе. Здесь для него не существовало никаких границ и никаких оправданий. Гиляровский испытал это на себе, однажды не выполнив задания: не в том дело, что он не смог оперативно сообщить о полете воздушного шара, потому что полетел на нем сам; его посылали не летать, а писать... В других газетах сообщение появилось своевременно, а в «Московском листке» — ничего. Этого-то Пастухов и не мог простить.
За ошибки и недомолвки разносил он сотрудников в пух и прах:
— Какое же это самоубийство, когда он жив остался?! Врешь все!
— Так ведь замертво в больницу увезли,— лепетал репортер.
— А ты поди и пощупай. Если остыл, тогда и пиши — самоубийство. В гроб положат — не верь... Мало ли что бывает!
Могло показаться, что «отец российской бульварной периодики» учил правде:
— Ты только пиши правду, соврешь — беда будет!
Наряду с легким стилем, входившим в моду, декларировавшимся и внедрявшимся подобными изданиями («сжатость и краткость по-прежнему останутся нашим девизом. Юмор, легкость изложения и обычная веселость ко покинут нас и на будущее время»), эта «правда» — выхолощенная, социально бесплодная — обеспечивала подписку, «держала» ее, делала газету читаемой и популярной. Такие газеты насчитывали своих читателей уже не сотнями и не тысячами, а десятками тысяч, хотя все еще назывались «малой прессой»...
Учеником Гиляровский оказался чутким, способным и упорным. Он не сразу ушел, да и не мог уйти от «классических» образцов: ученичество предполагает повторение, только с уже достигнутых вершин можно увидеть дальнейший путь. Поэтому в первом репортаже о «страшном злодействе» присутствуют «роковая ночь», «зияющие раны» и прочие всенепременные атрибуты подобных сообщений.
Начинающий журналист быстро постиг в общем-то немудреную технологию тогдашнего газетного производства, без видимого труда дошел до его высот. Уже осенью 1884 года Антон Павлович Чехов называет его «царьком московских репортеров, московским оберзнайкой».
Гиляровский довел до совершенства техническую сторону дела. О больших пожарах ему сообщали особой срочной повесткой из пожарной части. В сыскной полиции у него был знакомый сторож Захар. В канцелярии
обер-полицмейстера — помощник, тайком показывавший протоколы происшествий. На вокзалах — служащие и сторожа, первыми узнававшие о крушениях и обо всех происшествиях на железных дорогах. Самые отчаянные бродяги Хитрова рынка, Грачевки и Аржановки числились среди его знакомых, особый извозчик каждый день в известные часы подъезжал к крыльцу его квартиры.
В этом он не был оригинален. Были и до него подобные виртуозы и в Москве, и в Петербурге. Сидя где-нибудь в трактире, они принимали своих постоянных информаторов. Сами получая по пятаку со строки, оплачивали доставляемые сведения по две копейки и кроили заметки для нескольких редакций сразу — порой под копирку. Такие связи давали нечто большее, чем только срочную информацию: радость и боль общения с другими людьми. Знакомства расширяли не только кругозор, но и душу.
К каждому у Гиляровского был свой подход. Если сторожу Захару он платил за услуги, то других «отмыкал» раскрытой табакеркой, разговором, ненавязчивым одолжением и помощью, отодвигал в сторону все дела и садился писать приветственный адрес ко дню рождения рядовому наборщику газеты...
Один из основных мотивов дореволюционной хроники — пожары. На них журналисты делали имена, газеты увеличивали тиражи. Существовали свои правила писания отчетов, были излюбленные неизменные фразы: «огненные языки лизали», «густой дым затмил небо». Один пожарный репортер ухитрился написать, что атмосфера была накалена «докрасна»...
Репортер, пришедший после Гиляровского в «Московский листок» и писавший только о пожарах, специально поселился рядом с пожарным депо и прямо с каланчи провел к себе на квартиру звонок, звонивший одновременно с тревожным, установленным у пожарных. О происшествиях он узнавал раньше всех, но это, пожалуй, и все, что мы знаем о нем самом сегодня...
Гиляровский и о пожарах научился рассказывать по-своему.
В Орехово-Зуеве сгорела рабочая казарма. Самого пожара он не застал, описал его со слов очевидцев. Хотя и нет в его рассказе тех самых «огненных языков» («лизавших»), «густого дыма» («затмившего небо») и бравых пожарных, — такой репортаж все же могли написать многие. Стандарт. Но когда при свете дня обозначилась полная картина разрушений, яснее стал ущерб и сочли жертвы, Гиляровский написал еще несколько десятков строк — им его не мог научить ни Пастухов, ни его газета.
Вход
FAQ
Поиск
.